укллегон
не касаясь лезвия своими грубыми пальцами, с
нежностью протирал его спрятанной на груди
мягкой льняной тряпицей —и долго сидел, гля
дя на него с печалью и ожиданием и беззвучно
шевеля губами —словно молился.
Видно было, что пришел этот человек изда
лека, от Венедов, может, из самой Ретры, куда
ходили за судом и Правдой ко Князю Вожу.
Но —вот беда-то! —не был этот гунн долго
жданным Вождем: носитель драгоценного меча
не устремлял взор в только ему одному видимую
даль, не поглядывал по сторонам и даже не искал
глазом встречи с другом, а клонил долу стриже
ную голову и виновато упирался одиноким оком
в сырую землю —не как вождь, а как раб, кощей,
как изгой, исторгнутый из рода, с неискуплен
ной виной на могучих, но таких поникших пле
чах. Будто и ему, как какому лапотнику неучено
му, довелось быть позорно битым...
Да как же не бит? Вон, и глаза лишен, и на
правой руке двух пальцев не хватает, и тянется
эта рука невольно к хромой ноге, коли подмерз
нет... Но разве раны напугают настоящего об-
ручника, коли он смерти, словно невесты, ждет?
Когда шли разговоры о Вожде, одноглазый
внимательно прислушивался, вздыхал, будто со
бирался сказать что-то. «Ну, давай, гунн! —мыс
ленно подбадривал его Орешек. —Молви слово!
Тебя все готовы услышать!»
105
