ос
лись быть поближе друг к другу. Произнесен
ное гунном слово сблизило всех, собрало вокруг
одного костра: одноглазый обручник оказался в
самой середине немой толпы, жадно ловившей
каждое его слово.
— ... в Священной Соборной Ретре...—про
должал гунн тихо, но так, что каждое его сере
бряное слово слышал каждый,— Это меч Яво
ра —последнего Конизя Божа. И храню я этот
меч, и жду, когда явится новый Конизь. И чую
я: он скоро грядет.
— Твоими бы устами да мед пить,—усмех
нулся Орешек, а в груди затрепетала искорка на
дежды: хоть бы скорее...—А что же Князь Бож?
Где он? Где хоронится от лиха? Почему не при
зовет к ответу кощеевых готов? Ведь к Явору в
рать собирались лучшие из лучших...
— Нет ни Явора, ни чади, ни рати...—мол
вил одноглазый, горестно качая головой, сухим
корявым кулаком давя на сердце, готовое вы
рваться из груди.
Сразу несколько голосов, опередив Орешека,
вопрошали:
— Как так? Что с ними? Что могло случиться
с Князем Божем?
— Я думал, все уждавно ведают —ведь столь
ко воды с тех пор утекло! Уж, почитай, трижды
по семь зим миновало, как я и без глаза —и без
Князя...
