укллегон
в Ретре смеялись над Синеглазкой... Потом...
люди, которым я ничего не должен был доказы
вать, у которых я ничего не просил, сами оты
скивали меня, сами помогали мне, оберегали,
учили сражаться. Погибали, защищая меня. И я
решил: коли оставил меня Даждьбог зачем-то в
живых, послал мне берегинь, то лишь для того,
чтобы искупить вину княжьего рода верным слу
жением. Дблжно мне стать воином. Двинулся я
на Восход, пошел в холпы к гуннскому реку на
Шелковом Пути. Рек разглядел во мне бойяра,
стал обучать искусству. Пришло время —я надел
обручи. Пришел час —и рек велел мне самому
набрать сотню. Охранял я крепости и купеческие
караваны на Шелковом Пути от Пятиречья к
Боспорскому царству. Жизнь сытая, не опасная,
но... душа моя не на месте!
Гунн опустил голову, лицо его зарделось.
Всем без объяснений было понятно: кровно
му княжичу стыдно признаваться, что вся его
служба состояла в охране купцов да товаров —в
то время как его народ разоряли людоеды-во-
лохи! Но никто и слова не молвил, все молчали
и слушали эту исповедь: может быть, так длин
но и подробно Болемир говорит о себе первый
и последний раз в жизни! Ныне ему необходи
мо высказаться, очиститься, исповедаться при
народно, освободиться от тяжких дум —чтобы
перейти от размышления и покаяния к делам.
И княжич продолжал:
119
