ос
— Как приду в Корсунь аль Пантикапею, на
невольничий рынок ноги меня против воли не
сут. А погляжу на тех, кто стоит на торге,—все
кажутся родичами, глаза сами собой выискива
ют матушку, сестер, братьев, отца, деда, бере
гинь моих —Синеглазку, Лягушку, Метелицу...
хоть и ведаю, что не найду их там... Поначалу
все свое жалованье тратил на выкуп... товарищи
смеялись надо мной до упаду... Я смеяться не
умею... и у насмешников злато-серебро в долг
брал —выкупал невольников, отпускал их... Вот
только... сядут они, вольные, удороги —и сидят.
Спрошу, что ж домой не идете? Мне и отвечают:
нету дома-то, сожгли волохи. Отцы да братья,
мужья да женихи полегли в битве, стариков да
детишек волохи принесли в жертву своему Во
лоху-Молоху, могилы предков осквернили —все
золото искали... Кто жив из родни — продан в
неволю... Кто-то спросит: где же ты, обручник,
прежде был, когда городок мой от волохов обо
ронить надо было!? Купеческое добро охранял?
Ну, так и ступай себе...— голос Болемира сры
вался и хлестал, словно жесткая плеть —и бил
он этой плетью самого себя наотмашь, болью и
отчаянием горели ясные глаза.— К чему тебе,
гунн, скажет иной, зря злато-серебро, таким
трудом добытое, на ветер пускать? Купил бы
себе лучше корзен красный да портки новые...
Твои-то совсем износились, о лавки в харчевнях
протерлись... Али зелена вина выпил бы, чтоб не
