укллегон
пряник, кто пирожок, кто меду туесок. Удетишек
гость учился понемногу говорить по-росски, то
смеша их своим нелепым иноземным выговором,
то изумляя дивной способностью борзо запоми
нать и ловко выговаривать новые слова.
Потом Ярема —так прозвали пленника-го-
стя —стал ходить по дворам да теремам, сказы
вать занятные истории про заморские страны.
Но это —к вечере, к столу, а вот днем, пока все
трудились, хворый часами сиживал у речки, ду
мая какую-то свою горестную думу. А какая еще
может быть дума у бедного кощея, как не о воль
ной волюшке, о родной сторонушке да о ми
лой матушке? Жалко было его всем, хоть плачь!
Вишь-ка, седина в черных кудрях стала проби
ваться, хоть и не стар еще —все от горестей-то!
И собирались рядом с ним детишки —пожалеть
кощея, послушать его байки...
Ныне возле Яремы детей не было, но он не
оставался один: кормил из рук белых лебедей,
священных птиц, которые без страха приближа
лись здесь к человеку, зная, что никто не оби
дит. Поначалу это сильно удивляло чужеземца,
потом стало забавлять...
Он и сказать не осмеливался гостеприимным
Скифам, что больше всего на свете в такое мгно
венье ему хотелось схватить неосторожную пти
цу, свернуть ей гордую шею да зажарить —ой, и
вкусна должна быть лебедятинка! А эти растяпы
163
