укллегон
роду неросского, но до поры это не имело зна
чения. Главное —бражка была хороша. Бабке
нетрудно было гнать ее постоянно. Ярема и сам
к ней частенько прикладывался, и своих новых
друзей тайком угощал.
Охмелев, Латоня становился совсем смелым и
говорил такое, что иной раз и подумать бы побо
ялся. Слова, которые старшие произносили ред
ко, со значением, словно кривая рожица, отра
женная во взбаламученном копытце, становились
непристойными и очень смешными... Эта непри
стойность и этот смех, это ощущение особенно
сти, собственной значимости будоражили кровь,
словно стоял Латоня у края бездонного обрыва...
Вечером, целуя сыночка на сон грядущий, мама
почуяла очень неприятный запах, исходящий от
его уст. Но Латоня уже спал, будить его не хоте
лось —и мама, даже не догадываясь, чем это мог
ло так пахнуть, велела сестренке наутро напомнить
Латоне о том, что надобно, умываясь, хорошенько
чистить зубы толченым мелом и дубовой корой.
На следующий вечер, когда мама подошла к
нему, сын уже спал лицом вниз. Мама еще раз
подумала, что с сынком пора поговорить очень
строго —и на этот раз не ей, а отцу: древний кон
считал непристойным мужчине спать лицом к
Земле, а об этом допускалось говорить только
между мужами.
Но... как-то не получилось: то ли оттого, что
отец был почти всегда занят, то ли оттого, что
