укллегон
ни красными скорами, подбитыми бронзовыми
подковками. У всех сестренки сызмальства уме
ли так искусно вышивать, а отцы и братья —та
чать обувку. Дудку любой и сам себе вырезать
мог из тростника — такую, что гудела не хуже
медной. Глиняный гот лишь на миг задерживал
внимание мальчишек, которые выстругивали
себе деревянные мечи да вдоволь рубились ими
день-деньской, словно настоящие готы. А ло
шадка, расписанная румяно-рудыми яблочками,
годилась разве что для малышей... вроде Латони.
Смеялись над его богатством те, кого не старшие
братья на плечах носили, а всамделишные бор
зые кони катали на своих спинах...
Пожалился было Латоня старшему братцу,
да тот отмахнулся: некогда, вишь, то маменька
велела огород прополоть, то маменька короваи
печь затеяла: надо и дров нарубить, и муки из ам
бара, и воды из колодца наносить... Маменькин
сынок! А потом опять некогда: девушки с собой
по грибы-ягоды звали... Подумаешь, девушки!
У братца родного обида! А как вечереть стало,
зажег брат светец и давай книгу читать —опять
отмахивается от меньшого. Отвечает, что, кабы
Латоня делом каким занялся: у деда читать резы
что ли поучился бы, помог бы брату в огороде,
сестре по дому, порыбачил бы на речке с ребят
ней,—то не до обид было бы, да и друзей бы по
сердцу скорее нашел...
Ну, разве так утешают в беде!?
161
