пу в Поединке не одолеть, Конизя, чтобы рать
собрать, нет, гунны от мести зареклись, с ла
потниками же —легко справиться... Мы и рады
биться, да без Вождя не выходит, каждый сам по
себе, а один ныне в поле —не воин! Мы и ждали
тебя, и молили Перуна о тебе, и звали тебя по
разоренным гвардам и сожженным тунам! Али
ждешь ты, когда Конизь Бож тебя призовет? Али
не видел ты, как он, на кресте распятый,
призвал
тебя
?! Али холпы твои жизни за тебя положили
для того, чтобы ты так просто свой народ Кощею
на растерзание отдал?
На поляне замерла тишина —словно Орешек
был у костра один. Его слова звучали ясно —и
слышны были всем, словно набат колокола.
Орешек сам не понимал, откуда у него брались
такие слова, отчего он, кроме детских сказок
прежде не рассыпавшийся словесным жемчугом,
сейчас так ладно выковывал словом все то самое
важное, что накипело на сердце —и не только у
него. Он слышал, как яростно скрипели зубами
гунны, готовые чуть ли не сгрызть за ненадоб
ностью свои щиты; видел, как белели костяшки
пальцев, сжимающих рукояти мечей; как хму
рились и кусали губы лапотники; как, собира
ясь вокруг Болемира, вразнобой сопящая толпа
обретала единое дыхание рати. Теперь Орешеку
стало ясно, что он —не сам по себе, не одино
кий, все потерявший и потерянный человек, а
малая частица единого народа! И все молчат, по-
