ос
чаемую краюху хлеба, орехи и ягоды, лесные
яблоки.
Впрочем, для мальчика, воспитанного в во
инском роду, где воздержанию учили с младен
чества, голод был не испытанием, а привычным
состоянием.
Он сделал себе из прутиков лук со стрела
ми, но так и не смог никого подстрелить —не
столько от несовершенства оружия, сколько от
жалости: перенеся боль и смерть, теперь он не
отважился бы лишить жизни даже малую пичугу.
Он и прежде жалел каждую травинку и букашку,
а теперь любой зверь или птица казались челове
ческому подранку братьями. И звери не трогали
его —своего в этом лесу: ни лисы, ни волки, ни
медведи, —в их логовах он ночевал, с их детены
шами делил пищу...
Однажды, когда стало совсем холодно, Волк,
приказав Болемиру взобраться ему на спину,
довез мальчика до избушки, скрытой в лесной
глуши. Она высилась на стволах двух деревьев,
словно гнездо на огромных куриных ногах. На
призывный вой Волка на порог избушки вышла
горбатая седовласая старуха.
Она приняла княжича, отпарила его в баньке,
отогрела, отпоила лечебными травами, откорми
ла, дала приют на зиму. Ни о чем его не спраши
вала, казалось, и без слов все знала о нем, пото
му что в первое же утро весны собрала для него
котомку с едой, поднесла заштопанные и чисто
64
