укллегон
баять начал! Да уж больно худы твои сказки! Как
только язык поворачивается такое плести! Что
бы старый, почтенный человек озорничал, слов
но изверг безродный! Чтобы пленников на мен
вели —да меняли на злато-серебро, как скоти
ну! Такое и вообразить нелепо! Людей продавать!
Где ж ты найдешь-то дураков —их покупать? Ну,
подумай сам, чудило! Чтобы сам хозяин не рабо
тал, а лишь кощеев понукал! Кто ж согласится
не на свой род, а на чужого дядю работать? Кто
позволит себя продать? Ну-ка, попробуй, при-
нуди меня! Ничего у тебя не получится! И чтоб
хозяйка сама дом чагам, а своего мужа —чужим
девкам отдала! Кто ж на такое пойдет?! Нелепи
ца! Все —сущая нелепица!..»
Может, и было что на самом деле, да не хо
телось верить, чтобы не прилипло это грязное
дело, чужое горе...
Низко опускалась голова болтуна. Махал в
огорчении рукой. Кидал шапку оземь. Нечего
было возразить. И слез уже не было... А чтоб не
так горько ему было от недоверия, добрые люди
сочувственно добавляли:
«Это, мил человече, не нам, лапотникам,
надобно тебе жалиться... Это надо тебе в Ретру
идти —на то есть у нас Конизь Бож: он власть
от Бога имеет и воинов-обручников —он не по
пустит такой непорядок и разор своих земель...»
Про Конизя баюны говорили разное: что он
так же, как и все, не верит басням о Кощее, не
33
