ос
лои,— освятив и окрестив — сжигали все, что
оставалось после того, как вырубленную и вы
корчеванную древесину увозили в городок —на
строительство, доски и бересту для письма, на
баклуши, на всякое иное мастерство или обо
грев. Однако такие дела решались всем народом
заранее, только после того, как опадала осенью
листва, но зверье еще не успело залечь на зим
ний сон в дуплах. У братца-леса просили про
щения, приносили каждому дереву, предназна
ченному на вырубку, хлеб, обильно смазанный
маслом, —чтобы лакомством выманить древес
ный дух и иную живность, не загубить их вместе
с опустевшей обителью... Об этом важном деле
все —до последнего муравья —знали наперед.
И не пахло тогда паленым человечьим мясом.
— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! —
растерянно пробормотал и сам напуганный
Орешек. По всей округе охотник славился умело
сложенной песней, ладно измышленной бай
кой, с умом реченной баснею —и такое грубое
слово непривычно звучало в его певучих устах.
Но брань не ожесточила сердце и не успокоила
боли, да и не подстегнула дрожащего Сивка: —
Спишь ли!? Поспешай!
Холодок пробирался вдоль спины, когда Оре
шек пытался отогнать от себя мысль о том, что
путь его лежит как раз туда, откуда тянется этот
дым: в родной Лесков, городок на холме-остро
ве посреди доброй лесной речки Смородинки.
24
