укллегон
да через речку видит старушонку —из простых,
лапотницу, с узловатыми натруженными руками.
Боится старушонка лапти замочить: наклоняется,
чтобы снять их перед бродом. И воин —вместо
того, чтобы лихо проскакать мимо, обдав черную
столпом брызг —спешивается, кланяется, сажает
старушонку на коня, а сам идет вброд, замочив
и нарядные сапожки, и портки, и края длинной
сорочки. И смеется: «Ничего, матушка, ветерок
в пути осушит!» —переведя через брод, бережно
снимает с коня, вскакивает в седло —и мчится
дальше, не требуя мзды. Какая она ему матушка?!
А кабы и мать —что с того: разве он уже сам себе
не хозяин? Какая со старой лапотницы мзда?!
С молодицы хоть поцелуй сорвать можно было
бы, кабы не были Россы такими стеснительными,
а уж с горбатой старухи-то... Только осенит она
молодца сморщенной рукой вдогонку росским
обережным крестным знаком...
Ох, уж этот крестный знак! Неведомо почему,
страшился его Ярема. Может оттого, что прежде в
Ромее не раз видел, как крест становился самым
унизительным и мучительным орудием казни —на
нем распинали рабов и воров, убийц и бунтовщи
ков, заговорщиков и инаковерующих. На кресте
у них в Ромее даже какого-то Бога распяли —и
не спас этого Бога крест, но страшно умертвил...
А глупые Скифы издревле почитали крест защит-
