укллегон
нарек торжествовал: глупые терпеливые Россы
кипели гневом, но гнев сжигал их изнутри. Са
моубийцы! Хватались за грудь и со стоном уми
рали обиженные старики, а сыновья, которым
теперь чужак стал важнее отца и деда, отворачи
вались —и не видели этого. Напрасно плакали
матери, просили детей не позорить себя и их —
дети ухмылялись, повторяя вслед за своим реком
шутки о глупых бабьих слезах и о вздорном ба
бьем кудахтании, о том, что курица —не птица,
а баба —не человек...
Выслушай женщину —и поступи наоборот!
Как забавно было на глазах у старух разби
вать и сжигать книги и образа предков и богов,
прежде хранимые в красных углах неведомо как
долго,— доказывая тем самым их нелепость и
немощь! Как смешно было видеть безпомощное
отчаяние и унижение тех, перед кем когда-то не
понятно зачем кланялись!
Заливистый, развеселый смех бурлил вместе с
вкусной лебедятинкой и греческим зеленым ви
ном в крикливых глотках, когда шли на верную
смерть юнцы, чьи-то, может быть, братья, так и
не понявшие своей выгоды: повинуясь своему
нелепому Уставу, они выходили против обидчика
сестры, матери или подруги на Поединок —Суд
Божий —поодиночке, а Ярмонарековы готы на
валивались безо всяких правил дружной толпой,
всей волчьей стаей —и не называя своих прежних
имен. Чтобы не признавать ненужного родства...
217
