укллегон
пищеи на два года вперед —то и это воровством
не считалось. Для гостя можно все, да и с сосе
дями привыкли всегда делить хлеб-соль, только
рады были, если чем-то могли угодить друг дру
гу. Если хозяйка затевала печь, к примеру, пи
рожки, и угощала всю округу, то отказаться от
угощения было бы страшной обидой. Никто и не
обижал —боялись обидеть...
Видя такую безотказность и учтивость, Ярема
подумал было, что и в женской ласке ему здесь,
на родине Ехидны, отказа не будет. В иных стра
нах, как ведомо было Яреме, изгоняли или даже
казнили соблазнителей чужих жен, здесь о таком
и не подозревали. Выздоровев, Ярема подкатывал
к девкам и женам —уж как бы он разгулялся! Но
те его мягко и вежливо... отвергали! Применить
силу, наученный горьким опытом, он не решался,
а о платных услугах здесь —дикари! —и слыхом
не слыховали — и даже не понимали, когда он
намекал. Жены были до невозможности благоче
стивы, адевы —верны женихам и целомудренны.
Только однажды видел Ярема, как невесте
гота, ушедшего вдальний поход, его младшие бра
тья измазали ворота дегтем —лишь за то, что она,
вишь, однажды вечерком позволила проводить
себя с посиделок до калитки дома другому молод
цу. К ней, сказывали, он даже пальцем не прикос
нулся. Но дева не вынесла позора —утопилась.
Еще нелепей было то, что мужчины, самой
природой предназначенные не сдерживать своих
