укллегон
бил повторять, что верить никому нельзя. Он-то
сам верил только в себя и в своего единого вла
стителя Волоса —повелителя скота и злата. Он
говорил, что сам в жизни всего добился, сам себя
сделал, даже царство завоевал сам. Иногда даже
говорил, что он повелевает самим Волосом при
помощи волшебства и крови. И добьется все
го, чего ни пожелает. Но ее такое всевластие не
блазнило: ей-то все было чужим!
Чужое было во всем —и в том, как говорили,
как вели себя окружающие ее люди, что они це
нили, к чему были привязаны. Ей до тошноты от
вратительно было смотреть, как они веселились
на пирах —и хотя ее, правую руку царя, никто не
смел обидеть —ни прикосновением, ни словом,
ни даже взглядом — ей казались непереносимо
оскорбительными их крики, звон кубков, не
скончаемые пиры, их вечное чавканье и зловон
ная отрыжка, их щедрые и смачные плевки, их
лихость и задиристость, их смех, их болтливость,
их обращение с другими женщинами...
Царевне до боли противны были разухаби
стые песни, которыми услаждали себя готы,
резали слух особые словечки, которыми они
пересыпали свою непристойную речь, считая ее
остроумной. Она не смеялась —и не понимала,
зачем это надо. Ее прозвали несмеяной и всег
да при случае пытались развеселить. Однако —
как ни старались рассмешить царевну-несмеяну
самые разудалые молодцы, задобрить дорогим
